Есенин сидела на коленях слушать

Соприкосновение с тайной

Многие годы пытаетесь вылечить СУСТАВЫ?

Глава Института лечения суставов: «Вы будете поражены, насколько просто можно вылечить суставы принимая каждый день средство за 147 рублей...

Читать далее »

Российский поэт неосуществим без грусти и тоски, которые появляются не из личных событий или сиюминутного настроения. Великий поэт выражает еще наиболее глубочайшие чувства, не связанные с тем, что с тобой происходит тут и на данный момент, он выражает метафизические чувства.

НАШИ ЧИТАТЕЛИ РЕКОМЕНДУЮТ!

Для лечения суставов наши читатели успешно используют Sustalaif. Видя, такую популярность этого средства мы решили предложить его и вашему вниманию.
Подробнее здесь…

Сергей Есенин – поэт глубоко государственный, немыслимый вне и без Рф. О Есенине (Александрович Есенин (21 сентября [3 октября] 1895, Константиново, Кузьминская волость, Рязанский уезд, Рязанская губерния, Российская империя — 28 декабря 1925, Ленинград, СССР) — русский поэт,) написано чрезвычайно много, но поэт так и остается загадкой и тайной. Его неразгаданность связана с неразгаданностью самой Рф и российской души.

Поэт так близок каждому российскому человеку, что его соображают все: и самый крайний хулиган, и самый высоколобый интеллектуал. Есенин, писавший практически только о Рф, смог прикоснуться к ее тайне и передать ее не столько словом, сколько настроением, интонацией и самой жизнью.

Как глубоко российский человек, он даже на физическом уровне не мог жить вне Рф, что видно по его письмам из Европы и Америки. А основное – Сергей (мужское русское личное имя, восходит к лат) Есенин, как ни один иной российский поэт, сумел с необычной силой выразить чувство метафизической тайны “окаянной” Рф, не отпускающей его ни на минутку и выливающейся в безотчетную грусть-печаль.

Этой грусти сейчас не рассыпать
Гулким хохотом дальних лет.
Отцвела моя белоснежная липа,
Отзвенел соловьиный рассвет.
….

Покосившаяся избенка,
Плач овцы, и вдалеке на ветру
Машет тощим хвостом лошаденка,
Заглядевшись в неласковый пруд.

Это все, что зовем мы родиной,
Это все, отчего на ней
Пьют и рыдают в одно с непогодиной,
Дожидаясь улыбчивых дней.

«Роман без вранья» Анатолия Мариенгофа сумел передать все метания Сергея Есенина, пропитанного обездоленностью, тоской, отчаянием, грустью, одиночеством, которые нереально было заглушить разгулом, вином, дамами и путешествиями в чужие края. Наиболее того, чем больше он погружался в них, тем посильнее становились его тоска и отчаяние.

…как-то я не ночевал дома. Возвратился в свою «ванну обетованную» часов в 10 утра; Есенин спал. На умывальнике стояла пустая бутылка и стакан. Понюхал — стукнуло в нос сивухой. Растолкал Есенина. Он поднял на меня томные, красноватые веки.

«Что это, Сережа?… Один водку пил?…» – «Да. Пил. И каждый день буду… нежели по ночам шляться станешь… с кем желаешь там хороводься, а чтоб ночевать дома…». Это было его правило: на легкую любовь он был падок, но хоть в четыре или в 5 утра, а являлся спать домой. Мы смеялись: «Бежит Вятка в свое стойло».

Основное в Есенине: ужас одиночества. А крайние дни в «Англетере». Он бежал из собственного номера, посиживал один в вестибюле до водянистого зимнего рассвета, стучал поздней ночкой в дверь устиновской комнаты, умоляя впустить его.

Но до конца зимы все-же крепости собственной не отстояли. Пришлось отойти из ванны обратно — в ледяные просторы нашей комнаты. Стали спать с Есениным вдвоем на одной кровати (мебельное изделие, предназначенное для сна при расположении человека лёжа). Наваливали на себя гору одеял и шуб. По четным дням я, а по нечетным Есенин первым корчился на ледяной простыне, согревая ее дыханием и теплотой тела.

Одна поэтесса просила Есенина посодействовать устроиться ей на службу. У нее были розовые щеки, круглые ноги и пышноватые плечи. Есенин предложил поэтессе жалованье русской машинистки, с тем чтоб она приходила к нам в час ночи, раздевалась, ложилась под одеяло и, согрев кровать («пятнадцатиминутная работа!»), вылезала из нее, облекалась в свои одежды и уходила домой.

Дал слово, что во время всей церемонии будем посиживать к ней спинами и носами уткнувшись в рукописи. Три дня, в точности соблюдая условия, мы ложились в теплую кровать. На 4-ый день поэтесса ушла от нас, заявив, что не хочет подольше продолжать собственной службы.

Когда она говорила, глас ее прерывался, захлебывался от возмущения, а гнев расширил зрачки до таковой степени, что глаза из небесно-голубых стали темными, как пуговицы на лаковых ботинках. Мы недоумевали: «В чем дело? Наши спины и наши носы свято блюли условия…» – «Конкретно!.. Но я не нанималась греть простыни у святых…»

В есенинском хулиганстве до этого всего повинна критика, а потом читатель и масса, набивавшая залы литературных вечеров, литературных кафе и клубов. Критика надоумила Есенина сделать свою разбойническую биографию, пронести себя хулиганом в поэзии и в жизни.

Я помню критическую заметку, послужившую толчком для написания стихотворения «Дождь мокрыми метлами чистит», в котором он, в первый раз в стихотворной форме, воскрикнул:

“Плюйся, ветер, охапками листьев, Я таковой же, как ты, хулиган”. Есенин читал эту вещь с большим фуррором. Когда выходил на эстраду, масса кричала: «Хулигана (грубое нарушение общественного порядка, открытое выражение неуважения к устоявшимся нормам общества)». Тогда совсем трезво и прохладно — умом он решил, что это его дорога, его «рубаха».

….

Я не знаю, что почаще Есенин претворял: жизнь в стихи или стихи в жизнь. Маска для него становилась лицом и лицо маской. Скоро возникла поэма «Исповедь хулигана», за нею книжка того же наименования и вслед, через некие просветы, «Москва кабацкая», «Любовь хулигана» и т. д., и т. д. во различных вариациях и на бесчисленное число ладов.

Ни в одних есенинских стихах не было столько лирического тепла, грусти (отрицательно окрашенная эмоция) и боли, как в тех, которые он писал в крайние годы, полные темной жутью беспробудности, полного сердечного распада и ожесточенности.

***

В цифрах Есенин был на прыжки горазд и просто уступчив. Говоря как-то о собственных сердечных победах, махнул: «А ведь у меня, Анатолий, за всю жизнь (основное понятие биологии — активная форма существования материи, в некотором смысле высшая по сравнению с её физической и химической формами существования; совокупность физических и химических) дам тыщи три было». – «Вятка, не бреши». – «Ну, триста». – «Ого!» – «Ну, 30». – «Вот это дело».

***

Обожали мы в ту крепкую и тугую молодость потолковать о неподходящих вещах — придумывали январский иней в волосах, несуществующие серебряные пятачки, осеннюю прохладу в густой горячей крови.

Есенин отложил зеркала и потянулся к карандашу. Сердечку, как и языку, мила теплая, хрупкая горечь. Прямо в кровати, с маху, практически набело (что случалось изредка и было не в его тогдашних правилах) написал трогательное лирическое стихотворение. Через час за завтраком он уже читал благоговейно внимавшим девицам:

По-осеннему кычет сова
Над раздольем дорожной рани.
Облетает моя голова,
Кустик волос золотистый вянет.
Полевое степное «ку-гу»,
Здравствуй, мама голубая осина!
Скоро месяц, купаясь в снегу,
Сядет в редкие кудри отпрыска.
Скоро мне без листвы холодеть,
Звоном звезд насыпая уши.
Без меня будут парня петь,
Не меня будут старцы слушать.

Мы лежали в собственном купе. Есенин, уткнувшись во флоберовскую «Мадам Бовари». Некие странички, в особенности его восторгавшие, читал вслух. В хвосте поезда вдруг забавно загалдели. От вагона к вагону — пошел галдеж по всему составу. Мы высунулись из окна.

По степи, вперегонки с нашим поездом, лупил обалдевший от ужаса перед паровозом рыжий тоненький жеребенок. Зрелище было трогательное. Надрываясь от клика, размахивая брюками и крутя кудластой собственной золотой головой, Есенин подбадривал и подгонял скакуна.

Металлический и живой жеребец бежали вровень мили две. Позже четырехногий стал отставать, и мы утратили его из вида. Есенин прогуливался сам не собственный. Опосля Кисловодска он написал в Харьков письмо женщине, к которой относился лаского. Оно не безынтересно. Привожу:

«….Трогает меня (фамилия) в этом лишь грусть за уходящее, милое, родное, звериное и незыблемая сила (физическая векторная величина, являющаяся мерой воздействия на данное тело со стороны других тел или полей) мертвого, механического. Вот вам приятный вариант из этого. Ехали мы из Тихорецкой на Пятигорск, вдруг слышим клики, выглядываем в окно и что же лицезреем: за паровозом, что есть силы, скачет небольшой жеребенок, так скачет, что нам сходу стало ясно, что он почему-либо вздумал опередить его.

Бежал он чрезвычайно длинно, но под конец стал уставать, и на некий станции его изловили. Эпизод — для кого-либо незначимый, а для меня он говорит чрезвычайно почти все. Жеребец металлической одолел жеребца живого, и этот небольшой жеребенок (многозначное слово: Жеребёнок — детёныш коня и кобылы) был для меня и вымирающим образом деревни и ликом Махно. Она и он в революции нашей ужасно прогуляются на этого жеребенка тягательством живой силы с стальной…»

А в прогоне от Минеральных до Баку Есениным написана наилучшая из его поэм — «Сорокоуст». Жеребенок, пустившийся в тягу с нашим поездом, запечатлен в виде, полном значимости и лирики, глубоко тревожащей.

Один Новейший год встречали в Доме печати. Есенина упросили спеть его литературные частушки. Василий Каменский взялся подыгрывать на тальянке. Каменский уселся в кресле на эстраде, Есенин — у него на коленях. Начали:

Я посиживала на песке
У моста высочайшего,
Нету лучше из стихов
Александра Блокова.

Прогуливается Брюсов по Тверской
Не мышой, а крысиной.
Дядя, дядя я большой,
Скоро буду с лысиной.

Ах, сыпь! Ах, жарь!
Маяковский бездарь.
Рожа краской питана,
Обокрал Уитмана.

Ох, батюшки, ох-ох-ох,
Есть поэт (поэтесса (от др.-греч) Мариенгоф.
Много кушал, много пил,
Без подштанников прогуливался.

Сделала свистулечку
Из орешка грецкого,
Нету яре и звон чей
Песен Городецкого.

Зашел к нам на Никитскую в лавку человек — дает недорого шапку седоватого бобра. Надвинул Есенин шапку на свою золотую пену и пошел к зеркалу. Длинно делал ямку среди, слегка бекренил, выбивал из-под меха золотую прядь и распушал ее. Принципиально пузыря губки, глядел на себя в стекло, пока через значимость не глянула на него из стекла ухмылка, говорящая: «И до чего же это я неплох в бобре!»

***

Вечерком «Почем-Соль» сетовал: «Не поеду, вот для тебя слово, в жизни больше не поеду с Сергеем… Весь вагон забил мукой и кишмишем. По ночам, прохвост, погрузки устраивал… я, можно огласить, гроза там… центральная власть, уполномоченный, а он кишмишников в вагон с рынка таскает. Я им по два пуда с Левой разрешил, а они, мерзавцы, по 6 наперли…»

Есенин нагибается к моему уху: «По 12-ти!..» – «Перед поэтишками тамошними метром прогуливается… средствами швыряется, а из вагона уполномоченного гомельскую лавчонку устроил… с урючниками до седьмого пота торгуется… И какая же, можно огласить, я опосля этого — гроза… уполномоченный…»

НАШИ ЧИТАТЕЛИ РЕКОМЕНДУЮТ!

Для лечения суставов наши читатели успешно используют Сусталайф. Видя, такую популярность этого средства мы решили предложить его и вашему вниманию.
Подробнее здесь…

«Огласи, пожалуйста, «урюк, мука, кишмиш»!.. А то, что я в твоем вагоне (вагон (фр. wagon, от англ. waggon — повозка) — несамоходное (как правило) транспортное средство, предназначенное для движения по рельсам или иным путям (монорельсу, маглев-колее и т. д.) и (как) четвертую и пятую главу «Пугачева» написал, это что?… Я тебя, сукина отпрыска, обессмерчиваю, в вечность ввожу… а он — «урюк! урюк!»…»

Источник